Голос хвостатого звучит так, словно, он им дорогу в темноте нащупывает, удивляясь в принципе её наличию. И Барт не может понять куда же смотрят кошачьи глаза инородника, но создаётся впечатление, что существующее вовне его мало интересует. Он ничего не понимает в психологии хишей, но от умозаключений собеседника жутко становится. Вог не понимает, как можно так просто и легко смириться с... с подобным. А ещё ему обжигающе стыдно, настолько, что перехватывает дыхание. Он убил. Убил того, с кем разговаривает сейчас. Убил невинного, спасая свою жизнь. Белая сила в нем вскинулась и затрепетала, словно огонь под порывами ветра. Барт опускает глаза. Говорить, что он не хотел - глупо. Что соболезнует - бесполезно. И он просто поджимает губы, стискивает бока кружки в ладонях, смотря как вторую украшают неровные следы от когтей да прикидывая, как скоро эта вторая, не выдержав напора, лопнет. Не лопается, иномирник оставляет её, переключая внимание на него.
Вог пожимает плечами.
-Ого, да ты решил, что надо выбиваться в люди? Так тебе честно скажу, все, чего я хочу - спокойствие. Мечты о богатстве и славе они пустые, толку с них никакого. Амбиции... - Барт покачал головой, фыркая смешливо. Трудно было объяснить собственное нежелание двигаться дальше. Оно всегда с ним было, как только осознал себя и свои силы. Светлые не поднимаются выше известного уровня, это известно всем, кроме гостей мира, не знакомых ещё с его устройством. И даже те веточки тёмной силы, что достались ему от деда, не особо помогали. Скорее уж мешали. Будь он чистым Светлым, можно было уйти в целители. Или разводить флерсов. Но, увы, у него не было столько терпения, чтоб возиться с этими тупыми помесями растений и бабочек, что только выглядели как люди. Он даже себе ни одного не завёл - побоялся навредить. И вот сейчас у него фамильяр исключительно иного толка. - Давай тогда я поставлю метку. Чем раньше, тем убедительней будет смотреться потом.
Барт одним глотком допивает чай и выдыхает, кажется, весь воздух из лёгких. Голова становится такой пустой, словно там отродясь ничего не водилось, слова ритуала приходится из сознания вырывать силой. Он касается своего большого пальца языком и тут же - центра лба Эзры, прикрепляя шнур первым клейким узелком. Слова звучат непривычно, колят язык острыми гранями произношения, успокаивая смыслом. Возможность обратиться мысленно - единственное, что он аккуратно вплетает поверх стандартной клятвы о взаимной защите. Клеймо пробивало бы щиты и центры хвостатого насквозь, метка же аккуратно присоединяется, но тут же схватывается нутром хиша, становится родной, словно не ставит её Вог, а она такая и была с самого рождения Эзры. И Барт не успевает её даже маскировать, как не даёт себе испугаться, отпрянуть, едва ощутив. Он заканчивает на животе, не протягивая метку в последний центр, посчитав, что указывать хвостатому с кем спать это однозначно чересчур. Когда Страж вдыхает, открывая глаза, перед ним теперь сидит не просто иномирник хвостатый, даже не фамильяр, а кто-то качественно иной, средний между братом, сыном и супругом. Метка светится едва-едва сквозь трубочку, созданную щитами Эзры и это даже красиво. Барт подпирает кулаком щеку, смотрит внимательно и чуточку хмельно от потери сил.
-Я не ограничиваю твоей воли ни в словах, ни в действиях, кроме тех, что несут угрозу моей жизни. Я клянусь защищать тебя там, где тебе не справиться самому и принимать твою защиту в случае необходимости. И сделал слабенький тлепатический канал, мешать не должен, а вот в случае чего можно общаться при чужих. Тебе как? Не болит ничего?

Порой ее накрывало пуховым одеялом неуместных философских размышлений. В голову закрадывались меланхоличные размышления о смысле бытия и бренности всего сущего. Обычно это случалось в то время, пока тело было вынужденно бездействовать, глядя в потолок и лишь периодически издавая подбадривающие звуки. Голова в это время была преступно пуста, а пусто место, как известно… Вот и лезло в голову всякое. Вот, например, дни. Сколько их было? Этих пустых пресных дней, прожитых просто потому что Солнце, даже спустя века, никак не надумало перестать выкатываться на небосклон, дабы озарить – выжечь насмерть, видимо, не хватало мощностей – больные души. А души определенно были больные. Тела не лучше, у Джозефа вон аритмийка не хилая, так пыхтит, бедняжка, старается. Еще и в глаза заглянуть норовит, паскуда, уверен хочет быть, что женушка в восторге от его телодвижений. Мари со стоном тянется к нему всем телом, обнимая под руки, коготками наманикюренными впивается в спину, ножками охватывает сильнее и стонет на ухо так, что девочки французского квартала могли бы уроки брать. Вот он – опыт многовековой. Только все это происходит без участия головы. В голове, точно одинокая фасолинка в банке, в такт толчкам бьется мысль. Пора что-то менять.
Потолки перекрасить что ли? Вон облупился кусочек в углу, а от люстры трещинки мелкие в покрытии, человек бы и не заметил, а вот мышь да с кровати вполне себе. Созерцание трещинок настолько увлекает, что едва не оказывается пропущен момент официального завершения этой тягомотины и приходится наверствовать, оставляя четко выверенные отметины от ногтей на лопатках мужа. Мари думает, что порой проще зачаровать супруга, внушить нужные воспоминания, чем каждый раз устраивать эти театральные представления. Глупо уже как-то в ее возрасте надеяться на чудо.
Чудо не происходит в очередной раз. Тоже – один из череды сотен других таких же раз, вынуждающих крайне убедительно стонать, а потом курить голой в форточку ванной комнаты, пережидая накатывающую дрожь, сводящую кончики пальцев в спазме, а душу злостью на сложившуюся ситуацию. Какого, мать его, хера она должна прятаться, курить украдкой и поправлять макияж. Она, блядь, создание, видевшее начало этого мира, должна прятаться от мужа и магией развеивать аромат табака от себя, стараясь угодить. Потому что де Джозеф терпеть не может запах табака от женщин, а вид у его жены всегда должен быть товарным. Это безумно р а з д р о ж а л о. Впрочем, правды ради, стоило бы отметить, что после неслучавшихся чудес, Мышь всегда была одним сплошным комком агрессии и недовольства. Ничего экстраординарного – в очередной раз – не произошло.
Может, плитку в ванной поменять? Да, определенно. На ярко-изумрудном фоне она выглядит не лучшим образом.
Вообще, история могла пойти по совершенно иному руслу развития, ведя весь мир к благоденствию и единорогам, срущим радугой, если бы не два факта одинаковой фатальности.
Джозеф посмел сказать ей нет. Нет. Никакой новой голубенькой плитки в ванной, нового зеркала побольше и полочек под скляночки-баночки, призванными ухаживать за красотой неземной мышиной, словно это она для себя старалась. А потом еще и флакон этой огненной воды с мразотнийшим ароматом из всех, что только Мари могла припомнить, оказался третью на дражайшем супруге. А Мари, между прочим, в средние века ошивалась при дворах королевских, полной ложкой вкушая восторги совместного проживания толп людей и отсутствия элементарной канализации, и могла судить о мразотстве запахов как никто. Но разве Джозеф желал ее слушать? Нет, Джозеф явно прихорашивался стоя перед зеркалом и наслаждаясь собственным великолепием, даже не зная как сильно облажался сегодня, на какой тонюсенькой ниточке повисла вся его жизнь.
Что ж, если муж не дает новое зеркало и плиточку в ванну, но всегда можно поменять мужа. У него было целых два дня на подумать.
- И кое-кто еще, - продолжает Джозеф с видом победителя. Она знает эту ухмылку, сытую довольную ухмылку того, кому перепало на стороне. Мразь. Мари приобнимает его за плечи, пока муж сидит, и смотрит в глаза через зеркало с самой мягкой и нежной улыбкой влюбленной дуры, на которую только способна, пока вспоминает куда же дела ту склянку с крысиным ядом. Даже этот адиколон еще оставлял ему шанс. Небольшой, но все же. Измена же ставила такую уверенную роспись в приказе о смертной казни, - С минуты на минуту подойдет новый дворецкий. Будь с ним поласковей.
Вопрос от кого перепало снялся сам с собой. Еще сильнее дернула задетая самооценка. Хотелось встать в позу и возопить с какого хрена муженек смеет притаскивать своих ебырей в дом, с с чего ей быть с ними «поласковей». Ну разве что списать на нового человека убийство всегда легче. Да и интересно было, что там за цаца, раз Джозеф в дом потащил при живой то жене. От раздумий, а хватит ли яда на двух мужчин, отвлекает звонок в дверь.
Характерный щелчок замка, едва слышный скрип петли.
Первое мгновение кажется, что это какая-то ошибка.
Второе – что дурацкий розыгрыш.
Третье – вспоминается, что новый молоточек для отбивных отлично лежит в руке.
-Блядь.

Он вскидывает подбородок и сжимает зубы. Крепко, до крошева, до прорезающих тонкую кожу острых скул. У него внутри не то что холодок, вода ледяная, море северное волны бьет о ребра, пока лифт вниз идет, спуская в ад механический. Регулус не боится и не волнуется. Регулус зол, как не был никогда. Ну, за последний год точно. Костяшки чешутся, ведет рукой, но раскрыть кулак не может: свело пальцы, держащие лямку вещевого мешка. У него с собой чуть да маленько. Из этого личных вещей и вовсе одна единственная старая тетрадь да пара фотографий. Тоже старых, выцветших почти. Это – все, что у него осталось. От семейного состояния. От семьи. Это и злость. И обида, в которой признаваться не хочется. Не ребенок уже. Давно нет.
А ведь был когда-то. Был, память услужливо показывает картинки из прошлого, такие же затертые, как и те фотографии. Он пытался их сжечь. Искренне верил, избавившись от них жить сможет нормально. Не смог. Ни отпустить, ни сжечь, ни забыть. Теперь же и вовсе едет навстречу прошлому. У него никогда не получалось сбегать. Это не его талант.
-Ты не представляешь, как повезло, что вы братья. У родственников уровень совместимости несказанно больше, если верить статистике. Это просто подарок судьбы. Человечество нуждается в Бродяге, - Регулус косится на спутника, поджимает губы, сдерживая себя, чтоб не сказать ничего. Ни матерного, ни жалкого. Он Блэк, в конце концов, держать себя в руках с молоком матери впитано, не опускать плечи, как тяжело бы ни было. Блэком быть, все одно что королевскую кровь в венах нести. Груз и долг. А в голове вертится это «Человечество нуждается». Он ведь тоже нуждался. В брате. Только один остался. Сириус не забрал его с собой, даже не попрощался. Оставил со слетевшей с катушек матерью, говорящей с портретом отца. Бросил. Чтоб вызвать, когда Регулус понадобится. Вспомнить о крови общей, словно она еще что-то для него значила, - Прости, из-за задержки вертолета мы пойдем сразу на тесты. Хорошо бы дать вам с Сириусом поговорить до, вы ведь давно не виделись, но времени нет.
Все, что ему остается – кивнуть. Медленно и спокойно, словно не скребет изнутри ногтями утопленник, не заставляет желудок сжаться. На тесты так на тесты. Есть что-то в этом справедливое и правильное, не говорить с предателем, а сразу шестом боевым по зубам зарядить, кровь пуская, портя идеальный породный скульпт. Регулус не сомневается ни мгновения, что дрифт будет невозможен и его зазря выдернули с материка, прямиком с академии, не дав даже до конца пройти обучение. Он не знал, вспомнил ли о нем брат или же кто шустрый подсуетился, проверяя родственников кадета, дернув из рукава в нужный момент козырем. Как же ему хотелось разочаровать чужие ожидания. До кривой, приклеенной усмешки, дрогнувшей в уголках губ, до покалывания в кончиках пальцев. Нетерпение.
Он идет в двух шагах позади сопровождающего и слушает его в пол-уха. Внутреннее устройство базы не отличается от прочих подобных. Знаешь карту одного – не заблудишься в остальных никогда. Они проходят жилые коридоры, идут, верно на гомон голосов. Вокруг матов толпа плотным кольцом, кричит и, кажется, даже делает ставки. Сопровождающий кивает на стойку с шестами и проходит глубже, пробирается сквозь людей ближе к сражающимся. Регулус не смотрит. Скидывает куртку и рубашку, оставаясь в безликой серой майке, подвязывает отросшие буйными кудрями темные волосы в хвост, мимоходом думая, что стоило отстричь, да разувается. Босиком удобнее. Дома им никогда нельзя было ходить босиком. Толпа взрывается криками и улюлюканьем, дергая короткой вспышкой боли висок. Кто победил нет вариантов. Конечно, это Сириус. Он видит его из-за спин чужих людей, мельком, урывками, не стремясь попадаться на глаза сам. Видит как тот, что привел его, подходит и говорит брату что-то. Оборачивается и машет рукой, приглашая подойти.
Он ждал этой минуты с тех пор как ректор Академии вызвал его к себе в кабинет поговорить о брате и долге перед человечеством, но во рту сохнет, а ноги не слушаются, словно забыл как ходить. Вдох. Выдох. Регулус силой воли заставляет море внутри замолкнуть и делает шаг, один, второй, третий. Пропускает мимо шепотки, возникшие мигом, стоит толпе обернуться одним существом, единым в своем любопытстве. Слишком худой, слишком мелкий, совсем ребенок. Стискивает лишь сильнее обмотку, надеясь, что не вспотеют ладони, сжимает зубы. Мать учила его не размениваться на объяснения со сбродом, и он даже не смотрит в чужие лица. Только брату в глаза. Злость его клокочет под кожей готовым с цепи сорваться зверем, переминается с лапы на лапу, ждет. Между ними три шага. Ближе, чем за все прошедшие годы. Сколько их было? Пять? Шесть? Когда-то ведь он считал дни до возвращения Сириуса, не верил, что он бросил их насовсем в этом умирающем мире. Интересно, Сириус так же не верил, что он нападет без предупреждения да с такого малого расстояния, явно намереваясь вбить идеально ровные по-собачьи белые зубы глубже в глотку брата? А зря.