[float=left]
[/float]из этого периода и всего табора персонажей, пожалуй, выберу эйприл факин блу: магглорожденная семикурсница-гриффиндорка, дочь циркача, которая искренне считала, что оказалась в хогвартсе по чьей-то ошибке, ведь магия ей давалась с трудом и волшебный мир ее не принимал. была даже слишком дерзкой, не стеснялась использовать ненормативную лексику, повыдирала волосы у парочки чистокровных курочек и все бы бросила и свалила в маггловский мир еще во время учебы, если бы не надеялась с помощью магии найти пропавшую в раннем детстве мать. по традиции, вкрашилась в чистокровного слизеринца эйвери: оба разбили друг другу сердечки и после эпизода на выпускном на крыше астрономической башни с той самой цитатой из "вероники марс" больше не виделись. она вернется в маггловский мир, спрячет волшебную палочку на верхнюю полку и выйдет замуж за обычного маггла. даже гифка из анкеты сохранилась 

а пост покажу 2011 года от алисы, которая у меня там почему-то непривычно "элис"

У злой ведьмы копна спутанных угольно-черных волос, а глаза горят огнем. Она только и успевает безумно хохотать и скороговоркой произносить заклинания, от чего тело Лонгботтом словно разрывается на миллионы маленьких кусочков – когда последний из них переполняется болью, она резко проваливается в черную дыру, словно упавшая в кроличью нору героиня маггловской сказки, спешащая за кроликом с часами. Только вот у норы, в которую упала наша Элис не было полок и шкафов, с которых можно было бы взять банку с апельсиновым вареньем – вокруг лишь бесконечная темнота, словно состоящая из мельчайших иголок, так что любое движение отдается болью, а о реверансе и речи идти не может. Остается лишь целую вечность падать в бездну, у которой, кажется, нет и не может быть конца. Но когда, как ей уже кажется, что прошел не один миллион лет, что она даже забыла, не только о том, как здесь оказалась, но даже свое имя, мгла внезапно рассеивается и привыкшие к темноте глаза режутся кажущимся излишне ярким светом. Где-то вдали, словно в другой конце туннеля слышатся голоса, которые с каждой секундой все ближе и ближе. Она, словно, вовсе не просыпалась, а лишь оказалась в одном из тех кошмаров, мучавших ее в детстве после смерти дедушки – только вот на этот раз в больничной койке лежит не девяностолетний умирающий от драконьей оспы старик, а она. На стуле же, где когда-то сидела одиннадцатилетняя Макмиллан, сейчас сидит молоденькая девушка в халате лимонного цвета почти одного возраста с бывшей гриффиндоркой – они должны были бы учиться если не на одном курсе, то на соседних, но Элис точно уверена, что впервые ее видит. Заметив, что ее пациентка очнулась, девушка (очевидно, медсестра – уж больно молодой она кажется для колдомедика) радостно улыбается и спешными шагами уходит за ширму, где что-то щебечет двум другим голосам. Словно после оглушающего заклятия, слух подводит, так что Лонгботтом разбирает лишь конец фразы – вкрадчивый мужской голос говорит что-то про полчаса и что что-то зависит от данных. Ей наплевать на какие-то там данные или время – ей хочется знать лишь, что с нею произошло и как она здесь оказалась. Элис хочет позвать одного из этих колдомедиков – сейчас, увидев эмблему в виде скрещенных волшебных палочек и кости на халате медсестры, она уже уверена, что находится в больнице Святого Мунго – но в горло словно кто-то затолкал скомканный пергамент, что даже глубокий вдох режет ножом – так оно пересохло. Она пытается сесть, но каждое движение отдается болью, будто после долгой тренировки под проливным дождем – постепенно, после коротких движений, мышцы разминаются и почти вся боль уходит, оставляя после себя лишь невнятное, но все же ощущаемое эхо. Она ужасается, насколько худыми кажутся ее руки – как у тех слизеринок, что еще в школьные годы морили себя голодом, лишь бы походить на ту самую магглорожденную хаффлпаффку, бросившую учебу ради модельной карьеры в немагическом мире – тут они, кажется, в единственный раз закрывали глаза на чистоту крови. Темноволосая улыбается (правда, улыбка больше похожа на гримасу боли – мышцы лица болят не меньше мышц рук), стараясь представить, сколько пирожков попытается ей скормить бабуля Генриэтта, если увидит ее в таком состоянии. Тогда она замечает небольшой столик – десятки колбочек с разного цвета зельями расставлены вокруг целой стопки писем. На единственном свободном «островке» месте стоит фоторамка, повернутая так, что с кровати абсолютно невозможно посмотреть, кто на ней запечатлен. Она тянется к письмам, но пальцы не слушаются и половина стопки падает на пол, ускользая под тумбочку, койку, ширмы. Где та ловкость и точность, с которыми она ловила сложнейшие пасы, играя за факультетскую сборную? Сейчас она кажется себе бесконечно старой, словно кто-то высосал из нее всю молодость и силу каким-то страшным заклинанием и оставил доживать свой век в пропахшей микстурами палате. От этой беспомощности ей хочется разрыдаться, закричать, что есть мочи – но сможет ли она? Хватит ли ей сил? В это мгновение та вторая ширма отодвигается и она видит его – конверты скидываются с колен на подушку, а она, забыв о боли, резко встает с кровати, чтобы через пару секунд оказаться в его объятиях – когда он с ней, сил всегда хватает. Ей кажется, что она не видела его, не чувствовала запах его волос (пусть сейчас к привычному запаху примешался еще больничный), тепло его рук целую вечность. Она хочет сказать, как сильно любит его, но вместо слов палату заполняют лишь громкие рыдания. Проходит немало времени, прежде чем она успокаивается и немного отпускает руки, мятый след которых накрахмаленный отворот пижамы Фрэнка еще долго будет держать, словно гипсовый слепок. Вдруг она внезапно осознает самое страшное, самое жуткое, что с ними могло случится, - Фрэнк… - она отстраняется, испуганно заглядывая ему в глаза и только сейчас замечая, что только они и остались от того старого, прежнего гриффиндорца с огнем в сердце. Ноги подкашиваются, и она снова вцепляется жутко тонкими, словно паучьими, пальцами в его пижаму, чтобы не упасть на гладкий кафельный пол, - …где он? Они забрали его. Забрали нашего Невилла!

ой, ну это одна из главных моих печалей - к сожалению, таким персонажем довольно сложно полноценно играть :с
огастес рукуд - талантливейший чистокровный волшебник, один из самых юных невыразимцев, сын бывшего главы отдела тайн. жил свою лучшую жизнь, пока его жену и дочку в переулке не ограбили и не убили обычные магглы, после чего он запирается в доме в депрессии и несколько месяцев живет лишь тем, что изо дня в день погружается в купленный на черном рынке омут памяти и вновь и вновь переживает моменты прошлого, пока на пороге его дома не оказывается его бывший одноклассник-пожиратель смерти, который предложит помочь найти ему убийц жены, взамен на информацию из отдела тайн. ну и дальше, как говорится, the brightest light casts the darkest shadow - самолично убьет грабителей и с ненавистью в сердце к магглам перейдет на сторону лорда.

ну и, раз уж про него заговорили, то пост от молодого тома риддла

Том с презрением смотрит на свои туфли: коричневая кожа от износа где-то пожелтела, а по линиям сгиба образовались хорошо заметные заломы – если бы не магия и обычный маггловский клей, они бы уже, наверно, давно развалились. Эти туфли ему достались от Длинного Роба – мальчишка был младше его года на три, но был самым высоким и с самым большим размером ноги, что Риддл видел у двенадцатилетки. Когда мамаша Роба вышла из дурдома и забрала его домой из приюта, то он почему-то оставил их в своей комнате, и Том, недолго думая, присвоил себе – других способов получить новую одежду или обувь просто не было: ты либо воровал, либо донашивал обноски старших – убитая обувь, одежда с заплатками и штопанные теплые носки, без которых было просто невозможно уснуть в промозглых стенах приюта Вула. Выдавали только нижнее белье – и то, раз в год. Из-за всего этого в подземельях Слизерина среди дорогих шерстяных свитеров и золотых запонок с выгравированными гербами чистокровных родов Риддл долгие годы чувствовал себя изгоем. Но ничего – совсем скоро все изменится. И путь к этим изменениям начнется сегодня. Том поднимает глаза от одной из последних улик своего грязного происхождения и дергает за ручку входной двери.

«Фонтан Справедливой Удачи» встречает его тихой музыкой, приглушенным светом и недовольным выражением лица администратора – щуплый и невысокий, он оценивающе осматривает юношу с ног до головы, задерживая взгляд на следе от факультетской нашивки на мантии (при всех своих талантах в самой темной магии, в бытовой Тому явно не хватало практики) и тех самых пресловутых туфлях. Бывший слизеринец чувствует себя здесь нежданным гостей, а пренебрежительный взгляд этого никчемного идиота, не сумевшего найти для себя более достойного занятия, нежели открывать дверь и встречать высоких господ магического общества, заставляет закипать гнев и ненависть внутри потомка Салазара. Но вместо того, чтобы поднять палочку и покончить с ним раз и навсегда (чего ему, несомненно, очень хочется), Риддл лишь с некоторым вызовом смотрит ему прямо в глаза, обаятельно улыбается и называет фамилию, способную открывать если не все, то очень многие двери в магическом мире. Долгие годы он изживал из себя эту приютскую привычку – бить первым на любую агрессию, решать все силой, угрозами и запугиванием, ведь, иначе, в борьбе  за ресурсы, которая каждый день разворачивалась в стенах приюта Вула, победу было не одержать. Вот только в Хогвартсе такой порядок, как оказалось, не работал – там, чтобы выжить, нужно было находить если не друзей, то союзников. Особенно, на факультете змей. И как раз с один из них он сегодня и встречался, в надежде, что этот староста Слизерина, что не раз ему, выросшему среди магглов, помогал освоиться на первых курсах школы, поможет сделать правильные шаги и в жизни взрослой, где твои школьные оценки, баллы за СОВ и ЖАБА и даже особые награды ничего не значат, если, конечно, ты не планируешь просиживать брюки в бесчисленных кабинетах министерства с восьми утра и до семнадцати тридцати – Тома такая перспектива не прельщала, как и то, что даже на самых высоких постах ему, со своим происхождением, придется плясать под дудку высокородных домов, словно хорошо дрессированный песик. У Ридлла совсем другие планы – они уже начали потихоньку сбываться в школе. Вот только, что могут какие-то подростки? Даже если они и дети семей, чьи сейфы в Гринготтсе до потолка забиты золотом и драгоценностями, а фамильные древа уходят корнями куда-то в средневековье - не они принимают решения. Пока что. А до того момента, пока их чистокровные родители, даже при всем его обаянии и успехах, никогда так и не пригласившие его на ужин, не отойдут отдел (а, лучше уж, сразу в мир иной) Тому есть чем заняться. Есть чему научиться.

Бывший слизеринец следует за встретившим его пареньком – тот ведет его между редко стоящих столов, от сидящих за которыми волшебников и волшебниц пахнет дорогими духами и сигарами. Юный волшебник старается не глазеть, но в настолько дорогом месте он впервые – ни с «Дырявым котлом», через который он каждый код попадал в Косой переулок, ни с «Тремя метлами», которые посещал на выходных Хогсмиде, этот ресторан на Горизонтальной аллее и сравниться не мог: дорогая мебель, отделанные золотом люстры и зеркала на стенах словно кричали ему, и, в особенности, его туфлям, что им здесь не место. Но Том всеми силами старается не глазеть и вести себя, словно это его обычный вторник, а вот за тем столиком у окна он и каждую неделю любит обедать – перед его школьным знакомым, что мог ему помочь открыть нужные двери, в грязь лицом было ударить нельзя, - Мистер Малфой, - он останавливается и почтительно кивает сидящему мужчине, оказавшемуся еще более пунктуальным, чем он сам, - Спасибо, что согласились на встречу.