Ксавье родился в 1942 году в древнем чистокровном роду Шевалье. Непростые родственные связи и вязкая атмосфера замалчивания с глубокого детства наложили очень специфический (и даже политический) отпечаток на личность Ксавье. В бесполезных попытках годами сбежать от прошлого, он все-таки снова и снова натыкался в себе на всех тех, кто когда-то был причастен к каждому несчастью этого проклятого рода.

Его отец, ярый пацифист и любитель магглов, Ив Шевалье считал, что ответственность за всё, что происходит в мире – боль общая, а оттого требующая слияния магического и маггловского сообществ. Сам Ив вырос в атмосфере высоких идеалов и острого магического консерватизма своей семьи в небольшом альпийском поселении под надзором строгих гувернеров и домовиков. Отца, пропадавшего день и ночь на работе из-за постоянно ухудшающегося положения в стране, погрязшей в расхлебывании последствий политических решений магглов, он практически не видел. Его мать Жизель тоже была занята рабочими вопросами, крайне обеспокоенная нестабильностью из-за милитаристских настроений в обоих обществах. С той самой поры беспокойного детства, Ив был крайне разочарован хрупкостью консервативного магического мира. Он нашел свое утешение в тайной дружбе с маггловскими мальчишками из бродячего цирка. Именно с ними, окончательно забросив учебу в Шармбатоне, Ив в свои пятнадцать лет и сбежал из родного гнезда, в котором потом еще много лет был persona non grata.

В какой-то момент будущий отец Ксавьера стал чувствовать определенную усталость от своих недалеких и даже слегка диковатых коллег. В моду стали входить несколько жуткие вещи (вроде так называемого цирка уродов), отчего Ив ощутил даже какую-то тоску по волшебному, не такому жестокому и не такому грязному миру, оставшемуся где-то в прошлом. Мириться со своим отцом (Этьеном Шевалье) он не желал. Кроме того, месье Шевалье к этому моменту занимал немаленький пост в министерстве и вряд ли был бы рад возвращению блудного сына в самый разагар антимаггловской кампании. Но вот переписку с матерью Ив все же решился возобновить. К его удивлению, Жизель ответила без какого-либо обвинения и даже направила некоторые денежные средства. Более того, мать с интересом отреагировала на колдокарточку с выступления воздушных гимнастов, назвав это зрелище “на удивление завораживающим”.

Некоторые слова отца о людской жестокости даже нашли у него отклик за это время, и Ив окончательно разочаровался бы в собственном выборе маггловского мира, если бы не случайная встреча на окраинах Парижа. В дальнейшем, как именно произошло их знакомство, Ив каждый раз рассказывал своему сыну по-разному, но одно повторял неизменно: встреча с пацифистской художницей и магической активисткой Бланш Котьяр вернула ему краски в черный безутешный год. Дерзкая, смелая и даже немного безумная, Бланш так напоминала ему самого себя, что Ив не мог даже иногда поверить собственному счастью – он не сумасшедший в своих идеалах, он не один, страх не вечен, смерть не победит, любовь будет сильнее.

Про этот жуткий и одновременно романтизированный этап жизни родителей Ксавье знает крайне немного: к этому моменту они уже оба жили в Париже, до последнего пытались оставаться со своими голодающими и умирающими друзьями-магглами, ужасно переживали, что не могут в глобальном смысле изменить что-то в этом незнакомом и крайне быстро меняющемся мире. Бланш была в положении, рисовала крайне тревожные и никому ненужные картины, которыми потом в годы оккупации их маггловские друзья топили печи. Ив выступал для детей в роли уличного мима и показывал фокусы (пока дети голодно наблюдали за тем, как тухлый мандарин в его руке превращается в гнилое яблоко). Но эти маленькие дела не делали никому лучше. Атмосфера в городе становилась все мрачнее. Стали появляться люди в форме, и привычный уклад жизни парижан очень быстро затрещал по швам. Именно в этот тяжелый период отец семейства Этьен Шевалье проявил мудрость консерватора и буквально насильно забрал сына с его избранницей в безопасное магическое поселение.

На тот момент дед Ксавье, Этьен Шевалье, уже был пресс‑секретарем премьер‑министра магии Франции. При его партии умеренных консерваторов магическая Франция взяла курс на постепенное отделение от маггловского сообщества и отложило план интеграции на дальнюю перспективу, сочтя магглов крайне агрессивной и радикально настроенной расой еще не готовой на близкий контакт с магическим миром. На тот момент семья Шевалье была достаточно истощена тяжелыми событиями, поэтому возвращение сына, появление у него невесты и рождение внука, как-то даже разбавили тяжелую и угрюмую атмосферу семейного поместья приходящего в упадок. Кроме того, сирота Бланш понравилась мадам Шевалье, несмотря на радикальные взгляды и юношеский максимализм. Она была недурна собой, из некогда уважаемого обедневшего рода и кроме того без ума любила Ива, что для Жизель, всегда проявлявшей определенный холод к сыну, было даже чем-то любопытным и крайне занимательным. Что-что, а безумную, иногда наигранную и крайне темпераментную любовь матери и отца Ксавье замечательно помнил с первых дней жизни. Громкие скандалы и выяснения отношений между родителями очень странно вписывались в пейзажи старинной французской архитектуры. Впрочем, скандалы эти были недолгими…

Вскоре Ив, ударившийся в радикальный пацифизм, увлекся маггловской богемой и сбежал в очередной раз в самый канун свадьбы, поселившись в тесной парижской коммуне. Несколько лет Бланш прожила в поместье с родителями Ива, от которого не приходило востей. Эти годы, проведенные в тревожной тоске по отцу, Ксавье впитал крайне глубоко.

А после случилось что-то еще. Что-то такое, чего Ксавье абсолютно не помнит. Как не помнит и то, как вернулся раскаявшийся Ив. Не помнит, что сказал ему Этьен Шевалье. Не помнит, почему бабушка вдруг решила, что будет лучше, если Ксавье поживет какое-то время у дальних родственников в Париже. И более того, он не помнил ни долгой дороги, ни собственных ночных кошмаров, ни оставшейся с ним тоски по семье, которую он немного начинал даже избегать и побаиваться. Он не знал, какого следующего решения от них ждать. Не знал, куда они решат деть его в следующем месяце. И даже не мог понять, как к нему относится очередная нервная родственница, оставляющая на завтрак абсолютно пресную холодную кашу на столе и даже не желавшая приятного аппетита. Однако хорошо помнил свой главный подарок на Рождество от дедушки Этьена. Уже немолодая сварливая шишуга Тони на следующие несколько лет станет для Ксавье единственным надежным другом.

Годы проведенные в Шармбатоне для Ксавье в оппозицию его тревожным ожиданиям о “новом ответственном этапе” стали самыми стабильными и счастливыми. В стенах замка он никогда не страдал от недостатка друзей, часто получал письма из дома (причем от всех членов семьи), не было такого дня, чтобы он нуждался в деньгах или в каких-то вещах. Кроме того, у Шевалье-младшего обнаружился наследственный интерес к клоунаде и сцене (интерес к сценическому искусству очень даже приветствовался на его родном факультете), а чуть позже выяснилось, что Ксавье обладает музыкальным слухом. Поэтому свободное от учебы время он проводил со своими однокурсниками в кружках, постоянно что-то мастерил, практиковал бытовую магию для создания декораций и костюмов, да и просто не находил свободной минуты на тоску и меланхолию. В школьные годы у него случилось несколько несчастных романов, но даже они не смогли омрачить, а только раскрасили новыми красками его счастливые воспоминания о школе, педагогах и французском братстве, которым он до сих пор ужасно дорожит и по которому очень скучает.

Но поистине судьбоносная встреча случилась с Ксавье, когда у его отца в связи с затянувшимся кризисом среднего возраста появилась блистательная идея провести с сыном отпуск во время чемпионата мира по квиддичу. Не сказать, чтобы Ксавье когда-то проявлял интерес к этой спортивной дисциплине. Более того, ехать он не хотел – у него на носу был конкурс хора и подготовка к выпускному экзамену. Но уговоры (и денежное вознаграждение) матери и деда оказались сильнее, поэтому Ксавье все же согласился на поездку с отцом в Британию.

Стоит сказать, что в родной школе в Пиренеях и педагоги, и однокурсники о жителях туманного Альбиона отзывались крайне иронично, но никаких конкретных представлений о родине Мерлина у Ксавье к моменту поездки так и не сформировалось (несмотря на углубленный курс международных связей, на котором он иногда благополучно сопел в плечо соседу). Перед поездкой он сильно нервничал и с подачи своего лучшего друга Констанса был готов парировать бесконечные ироничные шутки про альпийских единорогов и хор жирных жаб. Но ничего подобного от магов с других земель не последовало. Более того, Шевалье-младший был очень удивлен тому, что его отец знаком со многими деятелями из-за рубежа и действительно находит общие темы для разговоров (притом не самые простые и понятные для обывательского уха). Ксавье проникся некоторым интересом к личности Ива, и интерес этот в конечном итоге перешел даже в уважение и некую гордость.

И несмотря на то, что спортивным духом Ксавье так и не проникся, он проникся симпатией к странной и смешной девочке, дочке кого-то из компании бесконечных знакомых отца. Они пересекались с ней то и дело изо дня в день на матчах и, пока взрослые увлеченно раскидывали ставки на удаление, немного разговорились. Девочку звали Кэтрин, но в компании все взрослые называли её “Китти”. Ей было четырнадцать, ему на тот момент уже семнадцать, поэтому Шевалье отнесся к Китти со всей ответственностью названного старшего брата. Она с серьезным лицом говорила, что теперь он обязан на ней жениться, раз уж они проводят столько времени вместе. Ксавье вежливо кивал и пожимал плечами, иногда очень натурально играя “дурачка” в попытках притвориться непонимающим английского иностранцем. Впрочем в остальное время Китти вела себя достаточно адекватно и многие свои выпады называла лишь шуткою. Она много спрашивала его про Францию, шишуг, трансфигурацию, подсовывала какие-то задачки по зельеварению, а также помогала учить язык по “Ведьмополитену”, заверяя Ксавье, что обязательно будет работать в этом прогрессивном модном издательстве. Говорила она это очень уверенно, будто пытаясь его в чем-то переубедить, отчего очень забавно морщила нос и пыхтела, когда Ксавье осторожно выставлял перед собой поднятые в воздух ладони с неловким “j'ai bien compris”.

Месяц на чемпионате прошел незаметно. Для Ксавье он оказался каким-то важным переходным этапом для понимания, что за стенами Шармбатона всё же его ждет другая, несколько более приземленная, но все-таки разнообразная жизнь и такие же разнообразные люди. Китти стала для него не просто другом по переписке, а каким-то проводником в другой мир, который он еще боялся в одиночку открывать. Она писала ему стабильно каждую неделю, а он отвечал, не заставляя ее ждать. Китти писала обо всем и обо всех: иногда жаловалась на глупых однокурсниц, пытаясь показать, что она куда лучше их, еще маленьких и таких легкомысленных, иногда пересказывала какие-то темы с уроков, даже посвящала в школьные сплетни настолько, что к концу ее выпуска Ксавье уже выучил, кто на курсе Китти в кого был влюблен, у кого какие планы на сдачу экзаменов, чей кот съел пушистика её соседки, а еще кто с кем целовался под омелой (и с кем хотела бы поцеловаться сама Китти).

В это же время у Ксавье были свои темы для писем – после выпуска он серьезно был увлечен нарастающей экологической катастрофой в Ла-Манше из-за неконтролируемых магических выбросов из разлома в Атлантике. После смерти дедушки он рассматривал потенциальную карьеру в Министерстве как единственное нечто реальное. В попытках тем самым отдать дань человеку, когда-то наладившему жизнь его непутевого отца, Шевалье отдал несколько лет молодому (по меркам магической Франции) Бюро магической экологии. Экологическая повестка оказалась для молодого выпускника Шармбатона очень подходящим стартом. Кроме того искренняя обеспокоенность, которую он транслировал, очень хорошо коррелировала с биографией его семьи, и некоторое время за ним и за его программами с интересом наблюдала правая молодежь.

Настоящую известность и билет в мир большой политики Ксавье принесло событие трагическое, как это часто и бывает на политической арене. В результате неконтролируемого разлома в Атлантике экосистема пролива оказалась под угрозой уничтожения, а международные отношения между Францией и Британией на грани дипломатического скандала. Ксавье, к тому моменту занимавший должность инспектора по магической экосистеме пролива, оказался в числе ключевых специалистов, задействованных в урегулировании. Оперативность в системе отчетов и несколько инновационных предложений по нейтрализации последствий британскими коллегами из Международной экстренной комиссии были приняты с большим энтузиазмом, несмотря на некоторое неловкое высокмерие молодого специалиста. Именно тогда Шевлаье поступило предложение перейти на постоянную работу в Великобританию в Департамент международного магического сотрудничества. Вероятнее всего предложение было политической шпилькой для терпящего кадровый кризис аппарата Французского Министерства, но тем не менее Ксавье посчитал предложение выгодным и из вежливости принимать его сразу не стал, чтобы не шокировать собственное начальство.

Переезд состоялся в 1965 году. Ксавье покинул Париж без особого сожаления: семья становилась для него всё более чужой после смерти деда, завистливые коллеги на работе начинали подготавливать почву для очередной интриги и перспектива строить карьеру в нейтральной британской среде казалась привлекательной как никогда. В Лондоне он быстро освоился, подтвердив репутацию толкового бюрократа, умеющего находить общий язык с обеими сторонами. Его свободное владение английским и дипломатичность сделали его ценным сотрудником отдела, курировавшего связи с Францией. Любить родину (как и семью) на расстоянии оказалось куда более выгодной стратегией.

В 1967 году состоялся его брак с Китти, с которой он после своего переезда в Британию возобновил общение теперь уже не по переписке. Она оказалась для него верным другом, несмотря на истинно склочный нрав и порой вредный характер. Это Ксавьер воспринимал скорее как милую особенность, которая, впрочем, высасывала из него все больше и больше сил. И в конце концов, брак дал ему британское магическое гражданство, что окончательно закрепило его статус на новой родине и позволило чувствовать себя на работе уже на законных основаниях своим. В 1969 году у пары родился сын Илай, и Ксавье с головой погрузился в рутину семейной жизни и министерской службы.

С 1970 года в связи с таинственной смертью предшественника он перешёл в Административный отдел Министерства магии, заняв должность заместителя секретаря пресс-службы. На этом посту он отвечал за коммуникации между ведомствами и подготовку официальных заявлений, касающихся преимущественно экологической и социальной повестки. Его публичная позиция оставалась неизменно нейтральной, а личные симпатии – тщательно скрытыми за профессиональной вежливостью. С подачи Ксавьера (и под его неустанной протекцией) в 1975 году Китти основала Фонд охраны шишуг (проект формально занимался защитой этих созданий, но в узких кругах поговаривали, что через него проходили и менее публичные финансовые потоки, позволявшие Шевалье сохранять определённую степень независимости от министерских бюджетов). Ксавье стал внешним консультантом фонда, что давало ему удобное прикрытие для контактов с французскими коллегами и одновременно служило своеобразным “запасным аэродромом”.

К последним годам работы в Министерстве политический климат в Британии заметно накалился, и игнорировать подобные изменения стало невозможным даже за семейными спокойными ужинами. Активность Пожирателей смерти нарастает, и в коридорах Министерства всё чаще звучат тревожные разговоры, суть которых Шевалье хоть и отражает, но делает вид, что не понимает. Ксавье, обладая наследственной интуицией и многолетним опытом выживания в семейных дрязгах, достаточно ясно осознает опасность открытой поддержки любой из сторон. Он предпочитает оставаться в тени своей должности, аккуратно выполняя обязанности и уделяя максимум внимания семье, своему единственному островку стабильности в мире, который снова начал раскачиваться. Его прошлое, полное переездов и политических маневров, теперь работает как на него, так и против – никакой уверенности в том, что его не обвинят в шпионаже или диссидентстве у Шевалье нет. Разумеется, он умеет ждать и не делает резких движений, зная, что любая политическая катастрофа – это одновременно и шанс, и ловушка, цена выхода из которой может оказаться непосильной.