«Удача — это солнце. Он пьет ее, как корни пьют дождь, и становится сильнее. Он называет это „сбором урожая“. Когда я даю слишком много, он пожирает последствия. Плоть и удачу. Говорит, так должно быть. Что баланс нужно поддерживать…»

Пролог

Оно спало. Сном семени, запертого в холодной, темной земле. Сном без сновидений, без времени, лишь смутным, отдаленным ощущением жизни, тлеющей где-то в сердцевине сплетения веток и гниющих корней. Он был голодом без рта, существованием без формы. Так длилось годы. Со времен того дня, когда прежнее Колесо Фортуны, предал его, запечатав его силу с помощью Дьявола. Они заключили его в самое сердце старого парка, спрятав ото всех после той бойни, что он учинил. Превратив в тотем из сплетенных веток и грибницы, они обрекли его на небытие. Фетиш. Забытую игрушку, брошенную в земле.
Но даже сквозь сон оно чувствовало пульс. Пульс Фортуны, своего творца. Глубокий, мощный, в такт биению сердца. Он менялся с каждым годом — то становился жадным и торопливым, то злым и колючим, то уставшим и прерывистым. Пока не пропал совсем, оставив после себя лишь тихий шепот земли да медленное превращение в прах.
Пока однажды сквозь толщу почвы не ударил знакомый, давно забытый зов.
Кровь. Родная кровь.
Его гифы встрепенулись, тонкие нити потянулись навстречу знакомому зову, к теплу, что сулило освобождение. Они бились о внутренние стенки своего темного кокона, как мотыльки о стекло, чувствуя, как сильные руки выкапывают их из вечного холода. На мгновение — проблеск свободы, пронизанный знакомым запахом железа и старой силы. Они тянулись к нему, желая впитать это тепло, слиться с ним.
Но он был жесток. Он не дал им насытиться. Вместо этого их мир сменился жесткими стенками сумки, а затем — новым заточением. Холодным, стерильным, пропахшим застоялой медью, смертью и чем-то едким, химическим. Оно металось в своей тюрьме, не в силах понять эту новую пустоту.
Потом пришел "другой", чьи касания были похожи на прикосновения хищного насекомого. Он вскрыл темницу, и оно ощутило близость иной плоти. Не родной, нет, но... теплой. В ней еще пульсировали остатки жизни, как тлеющие угольки в пепле. Это был слабый свет, но после вечной тьмы и он ослеплял.
Его выпустили.
Голод, вечный и всепоглощающий, стал его единственным повелителем. Голод и стремление выжить. Нужно было сохранить этот угасающий огонек. Гифы устремились в умирающую плоть. Они вплетались в разорванные ткани, сшивая их изнутри живыми нитями. Они оплетали сломанные кости, создавая прочный каркас. Они вытесняли пролитую кровь, но не давали сердцу остановиться, подпитывая его крошечными импульсами своей чужеродной энергии.
Они чувствовали всё: смутный ужас человека, его спутанные воспоминания — зеленые холмы Ирландии, вспышки ружейного огня, вкус джина. Они ощущали боль от ран, которую тут же притупляли, и последний инстинктивный порыв к жизни, который поддерживали и усиливали. Но сами они не испытывали ни страха, ни боли, ни тоски. Лишь одну вселенскую, неутолимую пустоту. Они давно не ели. Настоящей пищи — удачи, того света, что когда-то дарила им Фортуна.
И в тот миг, когда тело сделало первый судорожный, уже не предсмертный, а новый вдох, они почувствовали другое. Сквозь призму чужих, затуманенных глаз и заложенных ушей, сквозь стены этой каменной гробницы — они уловили сияние. Крошечная, трепетная искра чистого везения, пронесшаяся по воздуху и коснувшаяся спящего сознания.  Это было похоже на первую каплю дождя после столетней засухи.
Новое солнце. Новая Фортуна. Оно еще не видело ее. Не знало ее имени. Но оно уже чувствовало ее свет где-то там, в сердце этого каменного чудовища под названием Лондон.
Ее зов был мучителен. Он жёг изнутри, делая голод невыносимым. Тело, которое оно только что заставило жить, уже рвалось на волю, ведомое единым, простым желанием, что пожирало и мицелий, и остатки сознания его носителя.
Желание новой Жатвы.

"... Я запечатал его. С помощью него. С помощью Дьявола. Мы заключили его в самое сердце старого парка. Его человеческая оболочка истлела, оставив лишь тотем из сплетенных веток и грибницы. Он спит. И пусть спит вечно. Не ищи его, следующий за мной. Он — ошибка. Он — голод, который никогда не утолить".
Лепрекон — незаконное дитя магии Карт, созданное в 18 веке прошлой инкарнацией Фортуны. Руководствуясь своими мотивами, она пренебрегла правилами, прибегнув к помощи Башни, который предоставил свою кровь для древнего ритуала. В результате из чужой плоти, крови, земли и запретной магии родилось это существо — вечно голодный спутник Фортуны, призванный питаться её силой.
Спустя годы, после устроенной Лепреконом кровавой бойни, названной им «Праздником урожая», молодой Дьявол (Саймон Тайлер) и новая Фортуна (Виктор Беннинг) смогли запечатать существо. Они надеялись, что, лишённое подпитки, оно вместе с телом носителя истлеет в земле и превратится в прах.
Этим планам не суждено было сбыться. Башня в 1850-х годах, преследуя свои цели, извлёк «нить» Лепрекона — сохранившийся тотем из мицелия — и передал её сумасшедшему вивисектору Доктору Мунго. Тот стал «повитухой» для нового Лепрекона, имплантировав его в свежее тело.

---

[indent]Навыки / особенности / странности:
«…сегодня он принес монету. Золотую. Говорит, нашел в кармане того купца из Ливерпуля. Та, что была на него потрачена, сияла, как маленькое солнце. Он положил ее себе под язык и засмеялся. Звук был похож на шелест сухой кукурузы…»

Способности:
Симбиоз: Основная способность Лепрекона — захватывать умирающие тела, превращая их в свой «сосуд». Мицелий восстанавливает и поддерживает жизнедеятельность тела, чтобы использовать его как собственную оболочку. Суть и личность человека остается прежней, но необратимо меняется под желаниями и инстинктами паразита. Паразит может менять сосуды, когда прежний "износится", но ему всегда требуется некоторое время, чтобы прижиться в новой оболочке, стать с ней единым целым.
Восприятие Удачи: Обладает сверхъестественной способностью видеть или чувствовать «запас» удачи у людей, подобно тому, как хищник чует добычу.
Питание: Питается удачей, а в идеале — силой самой Карты Фортуны. Может пассивно «слизывать» мелкие крохи везения у окружающих, но для полноценного насыщения предпочитает физически поглощать тех, кому невероятно везёт, выпивая их кровь и пожирая плоть.
Физиология: Грибково-растительная природа делает его невосприимчивым к ядам, болезням и, возможно, к старению текущего тела. Обладает ускоренной регенерацией.
Слабости:
Истощение: Без периодической «подпитки» удачей (в идеале — от Фортуны или от ее монет, наполненных магией) Лепрекон слабеет, его регенерация замедляется, и в конечном итоге тело-сосуд рассыпается в прах, возвращая его в состояние спящего тотема.
Голод: В отсутствие своей Фортуны испытывает неутолимый голод, что заставляет его озвереть и начать охотиться на «везунчиков» ради выживания.
Уязвимости: Уязвим к огню, гербицидам и фунгицидам. Испытывает отвращение и получает урон от больших количеств соли и серебра.

---

[indent]Дополнительно:
Заявка от меня лично, и от Башни (потому что он "папенька", и потому что ему пригодится хтонь, ибо кто-то должен ему мясо таскать, и вообще "быть в меру послушным мальчиком", а еще можно на Фортуну, то есть меня, через тебя повлиять).
Заявка, которую лично я, как Фортуна и вообще хочу бесконечно, безумно и невыносимо. Потому что это заявка в пару. Потому что мне нужен мужчина. Потому что хочется влюбиться (а люди, тароты и прочие оборотни для слабаков, я хочу своего "щелкуна"\"миконида"\"Одри" из Магазинчика Ужасов).
Если сыграемся, игру обещаю средней активности (не могу сказать, что буду писать посты, как маньяк, хотя в целом и общем бывают у меня и такие срывы), графика и всякое творческое (вплоть до музыки) бонусом. Здесь буду честна, меня слишком прет от этого актера. Романтика - да, кровь-кишки и всякое мясо - да, экшн - да, НЦ и все вытекающее тоже да. Драма и стекло в любых форматах. Что = нет. Эмоциональные качели - точно нет. Потому что это вот "одна любовь на всю жизнь и до конца моего не столь длинного существования". И да, зацикливаться на НЦ тоже не планирую, так что если вы за этим, лучше идите мимо.
Внешность не менять ни при каких обстоятельствах, у меня краш на этого актера настолько сильный, что я вообще про всех забываю, когда смотрю на него.
По предыстории оставь лишь одно: военное прошлое (Индийские кампании, у меня есть классные гифочки из "Северных Вод", Вторую Мировую (гифочки из "САС", господи, Падди Мэйн такой краш... ), с удовольствием сыграю отдельно военную кампанию в Африке или Италии, где будет другая версия Фортуны, с, разумеется, печальным исходом.
В остальном все прошлое "до" и причина, почему тот, кому теперь придется сосуществовать с паразитом, оказался на прозекторском столе - на Ваш выбор.
И последнее: это заявка в пару сразу к двум женщинам. В прошлом и будущем. В 1850 и 2025.
Потому что в обоих временных отрезках есть своя Фортуна, и в обоих временных отрезках она будет ловить краш на тебя (Марселинн будет соблюдать приличия, я - точно нет).Можешь стать причиной гибели первой Фортуны, если очень хочется стекла.
В общем приходи. Я буду тебя любить до луны и обратно. 3000 раз.

🍀🍀🍀

🍀🍀🍀

Leprechaun - Harvest Calls
Воздух в клубе был густым, как бульон — запах пота, крови, ржавчины и дешевого дезодоранта. Марисса сделала глоток ирландского стаута, темного, как ее собственные глаза, и позволила знакомому гулу окутать себя. Она пришла сюда с парой знакомых с единственной целью — убить время. Встряхнуться. Услышать хруст костей и дикий рев толпы, который когда-то был музыкой ее жизни. После Доминика, после обретения карты, эти места потеряли толику своей магии, но не притяжения. Здесь все еще можно было поймать эхо того безумия.

Она пришла ради Локи. Эдди всегда устраивал шоу, и на него можно было поставить с уверенностью, что будет зрелищно. Его бесшабашная, саморазрушительная ярость на ринге всегда была зрелищной. Она свистела, улюлюкала, подбадривала его хриплым криком, когда он отправил своего соперника в тяжелый нокдаун, и с удовлетворением забрала свою ставку, помахав ею «победителю».

Победа была яркой, шумной, и Локи, выйдя из клетки, сразу потянулся к ней, весь ликующий и окровавленный.

— Идем отмечать, Диса! — крикнул он, но она только хлопнула его по плечу.

— Поздравляю, Ололошенька. Но я, пожалуй, останусь на финал

«Почему бы и нет?» — мысленно пожала она плечами, заказывая в баре еще одно ирландское пиво, темное, почти черное, как ее собственные глаза в этом полумраке. Финальный бой. Слово «финальный» неприятно дернуло где-то под ребрами. Последний такой бой, который она видела, закончился холодной картой в декольте и остановившимся сердцем. Она стояла тогда вплотную к клетке. Тянула к нему руку. С тех пор она предпочитала уходить до начала «грандиозного финала».

Но не сегодня.

Локи скрылся в подсобке, чтобы отдышаться, знакомые расползлись по залу «порешать кой-какие делишки», Марисса же вернулась к рингу, к самому краю, облокачиваясь о холодный металл ограждения, как раз в тот миг, когда грянула музыка, означая выход бойцов. Один — огромный, испещренный татуировками славянин, кажется, Василий или Николай — что-то орал на родном языке. А другой…

Незнакомец. Ирландец, судя по чертам.

Он просто стоял, опустив руки, его взгляд был пустым и рассеянным, будто он что-то видел сквозь толпу, сквозь стены.

Марисса замерла. Пиво вдруг показалось безвкусным. Все звуки отступили на второй план. Она не могла отвести от него глаз.

Ее мысли, обычно такие стремительные, вдруг слились в единый, навязчивый поток желания. Она хотела прикоснуться к этим шрамам, провести по ним кончиками пальцев, ощутить историю каждой раны. Попробовать его кожу на вкус — соленую от пота, с железным привкусом крови. Прикоснуться, провести губами. Укусить. Пальцы, сжимавшие бокал, слегка задрожали. Адреналин, который она искала здесь, нахлынул с новой, незнакомой силой.

И в этот момент он поднял голову. Его взгляд, льдисто-голубой, медленно проплыл по толпе и… остановился на ней. Словно он почувствовал ее взгляд. Марисса почувствовала, как по спине побежали мурашки. Его глаза, эти чистые, ледниковые озера, расширились. И тогда она улыбнулась. Широко и бесстыдно. "Увидел? Нравится?".

Локи, вернувшийся уже в свежей футболке, что-то говорил ей на ухо, тыкал пальцем в сторону бойцов, комментируя их стиль или недостатки. Марисса уже не слышала. Ее внимание было приковано к ирландцу. Бой начался, но для нее он сразу превратился в немое кино. Она видела только его. Видела, как его взгляд раз за разом возвращался к ней, словно он искал в ее лице ориентир в этом кровавом хаосе. Внутри нее зашевелилось, загудело Колесо, словно почувствовало что-то. И Марисса, почти не думая, качнула его. Позволила тонкой струйке своего везения, золотой и игривой, перетечь через барьер клетки, коснуться незнакомца.

Он замер. Пропустил удар. Его противник рванулся к нему с новой силой, но это уже не имело значения. Марисса чувствовала, как ее собственная сила, золотистая и беспокойная, непроизвольно потянулась к нему через пространство, словно его пустота была магнитом для ее избытка. И когда его взгляд в очередной раз зацепился за нее, она кивнула ему, все так же улыбаясь, и поднесла к губам бокал с темной жидкостью. Ее губы шевельнулись: «Давай же. Покажи ему… покажи мне…».

И... его движения изменились. Экономичные, смертоносные, лишенные всякой театральности, они наполнились странной, почти зловещей грацией. Каждый удар, каждый блок казались частью чего-то большего. Ритуала? Посвящения? Он не просто дрался. Он ловил ее взгляд после каждого движения, будто ища одобрения. Когда он ловко поймал руку противника и с хрустом сломал запястье, толпа взревела, но Марисса лишь прикусила нижнюю губу, чувствуя, как внутри все сжимается от возбуждения.Она участвовала. Подпитывала его. И сама пьянела от этого.

Когда все было кончено, и поверженный гигант затих на настиле, Марисса уже не видела никого вокруг. Ни Локи, ни друзей, ни ревущей толпы. Она видела только его. Ирландца, стоящего в центре клетки, его грудь тяжело вздымалась, а глаза, те самые ледяные глаза, казалось, пылали странным зеленоватым огнем.

Он двинулся к ней, перегнулся через окровавленные прутья. Его рука, сильная, с узловатыми суставами, протянулась к ней сквозь барьер. На костяшках смазалась свежая кровь. Она смотрела на его пальцы, испачканные в чужой крови, на напряженные сухожилия на запястье. В памяти всплыл другой окровавленный пол, другие пальцы, вкладывающие в ее ладонь теплую карту.

Но это было не то. Это было иное. Жажда, а не прощание.

Ее собственная рука поднялась почти без ее ведома. Она обхватила его окровавленные пальцы. Его кожа была прохладной, шрамы — выпуклыми и грубыми под ее подушечками. Прикосновение послало по ее руке электрический разряд, от которого закружилась голова. Она притянула его руку чуть ближе посмотрев ему в глаза. Ее губы шевельнулись, а голос, охрипший от криков и внезапно сжавшегося горла, выдавил шепот:

— Привет, красавчик. Один здесь отдыхаешь?

В его глазах, таких пустых еще мгновение назад, вспыхнул зеленый, нечеловеческий огонек. Она почувствовала, как его пальцы сжали ее в ответ — не больно, но крепко, с какой-то отчаянной, голодной силой. Она отступила на шаг, но не отпустила его руку сразу. Улыбка на ее губах стала шире, острее.

— Я — Марисса, — сказала она громко, с легким вызовом, — А тебя как зовут, чемпион?